Lifehacker.ru » Архив » Читаем правильно – 7 советов.

Я вот тут сидел на досуге и думал — что же я умею лучше всего? Как и любой другой человек, я перепробовал огромную кучу увлечений, однако среди них есть одно, которым я занимаюсь с детства с неизменной страстью. И это увлечение — чтение книг. Вот я решил собрать в одну небольшую статейку все нехитрые правила полезного чтения, которые за эти годы я узнал.

1. Правило 10%

Когда-то давным-давно, еще на заре моей фрилансерской деятельности я зарабатывал очень мало, но 10% от своего дохода я твердо решил тратить на книжки. Тогда на эти деньги я едва-едва мог купить одну нормальную книжку. Прошли годы, и я твердо придерживался этого правила. Сейчас на 10% от месячной зарплаты я могу купить столько книжек, что мне не прочитать за год — и это значит что я покупал и читал книжки не зря.

(далее…)

Вчера начал смотреть «Матрицу» с фильма первого. Фильм- шедевр. Многие кадры уже стали достоянием культуры, а диалоги – частью культурного кода.

Я смотрю фильмы не просто так, а с учебной и познавательной целью. Во-первых, изучаю драматическую структуру, во-вторых, смотрю на визуальный язык. Зачем? Потому что я – писатель и мне надо писать на следующих уровнях, а для этого надо изучать лучшие образцы искусства, чтобы двигаться дальше.

Национальная литературная премия «Большая книга»: Публикации / Том Стоппард против «клипового сознания».

От Геннадия Павленко: скажу сразу, подумав, я пришел к выводу, что «клиповое сознание или мышление» – это НЕ плохо. Это очередной, естественный этап трансформации человека.

Если то, что должно быть сказано, можно сказать кратко и проиллюстрировать картинкой – ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ СДЕЛАНО!

Отталкиваясь от теории развития систем (триз) видно, что новое всегда подвергается нападкам со стороны старого. Так и в небольшой заметке ниже – автор из старых гнобит новое.

Лично я уже размышляю, как мне мои материалы подавать в клипой манере.

Как вариант – такое мышление – визуальные образы с лаконичными текстовыми вставками – отзыв мышления на увеличение каждодневно воспринимаемой информации.

Вот неплохое обсуждение на эту тему http://psygorodok.ru/forum/viewtopic.php?f=59&t=1254&start=0

Драматург, культовый режиссер, киносценарист и критик Том Стоппард  считает, что в эпоху высоких технологий, сформировавшую «клиповое сознание» современников, необходимо возрождать интерес к классической литературе и обучать школьников и студентов по традиционным печатным изданиям.

С точки зрения Тома Стоппарда, несмотря на стремительное развитие технологий, интеллект молодого поколения находится в опасности. Люди «клипового сознания», воспринимающие информацию только в формате «движущихся картинок», испытывают затруднения в понимании печатного текста.

«Сегодня ведется напряженная борьба за внимание человека. Я вижу, что книги не так востребованы сейчас, как в то время, когда я учился. “Движущиеся картинки” вытесняют их», —   сказал драматург в интервью The Guardian.

Том Стоппард подчеркнул, что необходимо воспитывать вкус к процессу познания и уделять особое внимание изучению гуманитарных дисциплин. Автор культовых бестселлеров собирается этим летом преподавать в институте, созданном в 2006 году принцем Уэльским Чарльзом Виндзором. Отличительной особенностью этого учебного заведения является то, что приоритетное место в его программе занимают прежде всего классическая английская литература и другие неточные науки.

По мнению драматурга, в мировой истории был период, когда европейцы культуре предпочли технологии, именно поэтому сейчас особенно остро ощущается кризис гуманитарных дисциплин.

«Я хочу поддержать идею преподавания предметов, не имеющих практического применения в жизни. Я думаю, что они — фундамент всего процесса образования», — поделился планами литератор.

Вообще, герои в высоком значении слова плохо приживались в литературе позапрошлого столетия. Обломов и Башмачкин, Рудин и дядя Ваня, Катерина и Антон Горемыка никуда не вели и ни с кем не сражались, а если и совершали нечто необычное, то пользы от этого никто не получал, и меньше всего они сами.

Двадцатый век реанимировал истинных героев. На лихом коне, с саблей наголо проскакали они весенней гулкой ранью по белым станицам и страницам - и исчезли. Слишком много в них было смелости, дерзости, порыва, желания ломать. А требовалось - строить, терпеливо и послушно. Тогда пришли строители, пришли всерьез и надолго. Они рыли каналы, возводили цементные заводы, прокладывали железнодорожные магистрали, и всё - в суровой обстановке, в борьбе с природой, трудностями и врагами. Рядом со строителями объявились и председатели, ведущие крестьян от сытой, но малосознательной жизни в голубые дали светлого будущего, будущего, в котором Антону Горемыке и в голову не придет удаляться в сарай, чтобы вешаться на вожжах. И сарая подходящего не станет, и вожжей тож. Зачем вожжи безлошадному?

Писались книги часто по классическим канонам жития святых и великомучеников - герои претерпевали различные страдания, слепли, глохли, теряли конечности, их разбивал паралич, травили враги, но неколебимая вера вела к цели и, одновременно, содержала в себе бесценную награду.

Литература военного времени есть отдельный феномен, породивший сонм героев самого высшего качества. Но по возвращении к мирной жизни герой опять-таки шёл либо в строители, либо в председатели, подчеркивая незыблемость курса на счастье.

Затем наступило время ученых, конструкторов и мечтателей. Учёные, преимущественно физики-ядерщики, проникали в тайны вселенной, конструкторы проектировали научные объекты, а мечтатели претворяли проекты в жизнь, зачастую, опять же, в труднодоступных и малообжитых местах, невзирая на временные лишения и временные же тяготы.

Но к началу восьмидесятых энтузиазм спал, и лишние люди один за другим вновь потянулись на страницы литературных произведений. Среди них были и разочарованные военные, и конструкторы, променявшие кульманы на заступы, и поэты, ищущие отдохновения от мира вещей в мире нестяжательства. Уже тогда проницательные читатели поняли: добра не жди. Лишние люди есть прямой и недвусмысленный индикатор болезни. Если их масса превышает критическую, конструкция начинает трещать, проседать, а то и рассыпаться, как наспех выстроенные павильоны после обильного снегопада. Для определения состояния государства нет нужды содержать полки аналитиков и дивизии сикофантов, достаточно почитать художественную литературу, играющую роль медицинского термометра. Если температура не в порядке, пора принимать меры и общество лечить. Жаль только, что лечение зачастую сводится к встряхиванию термометра, но что делать, каковы врачи, таковы и методы…

Очередное смутное время породило героев мелких, но чрезвычайно активных. Они не рассуждали, а действовали - прыгали, ползали и летали, кусались просто и со смыслом, пили кровь и откладывали яйца - в общем, жили в единстве с собственной натурой. Бандюки и проститутки в умах доверчивых людей возглавили списки героев нашего времени, школьники расспрашивали, в каком институте учат на рэкетиров, а школьницы покупали пособия по обслуживанию на рабочем месте. В двадцать первом веке свято место заняли силовики и депутаты (впрочем, скептики считают, что это лишь ме
таморфоза, смена личин, а поскреби - всё те же бандюки и проститутки). Но и депутаты самой бойкостью выдавали шаткость собственного положения. Истинный хозяин жизни в сознании обывателя нетороплив, солиден и спокоен.

И вот он пришел, умный, величавый и немного загадочный человек. Пришел, и если еще не воспламенил народ совершенно, то, по крайней мере, растопил лед сердец. Сегодняшний сверхгерой и дамского романа, и детектива, и мыльной оперы - олигарх, самодостаточный человек, богатый настолько, что способен составлять конкуренцию власти. А власть конкуренции не любит. И конфликт олигарха и власти есть один из главных сюжетов литературы двадцать первого века.

Это отсылает нас к мифам Древней Греции, битве богов и титанов. Без особого напряжения можно найти среди сегодняшних героев и свергнутого Кроноса, и громовержца Зевса, и страдальца Прометея.

Это говорит о том, что в споре литературных героев насекомые уступают место динозаврам, что не может не радовать хотя бы потому, что в ближайшее время следует ожидать появления и Геракла, и Ясона, и Одиссея. А уж Одиссей, как ни посмотри, личность несравненно более приятная, нежели Блоха, Клещ и Моль.

Из еженедельника "Компьютерра" № 30 (794)

Снайпер с Обводного канала

31 августа 2008, 11:46 Фото: infoart.udm.ru Текст: Сергей Беляков   Версия для печати  • В закладки  • Постоянная ссылка  • Вставить в блог   •

Своим долгом она считает борьбу против несправедливости, лжи, хамства и свинства, воплощенных именно в русском хамстве, русском свинстве. Долг исполняет честно. Марина Палей, как и наш прошлый герой, Виктор Пелевин, имеет славу мизантропа. Имя Палей сейчас под запретом. О ее последнем романе «Жора Жирняго» не принято говорить, как о повешенном в доме покойника.

Рецензию на «Жору» написал один только Виктор Топоров, известный полным равнодушием к принятым «правилам игры». Я, честно признаться, вообще не имею представления об этих правилах. Поэтому напишу о Марине Палей все, что думаю.

Принцесса стиля

Бывают эпохи, когда начинать литературную карьеру легко и приятно. Читатель истосковался по новым именам, рынок пуст, спрос превышает предложение, жюристы литературных премий, уставшие тасовать одну и ту же колоду, радостно встречают новичка.

«Марина Палей не изменится. Она человек долга, а долг повелевает ей не складывать оружия ни при каких обстоятельствах»

А бывает иначе. Улицкая и Пелевин начинали на заре литературного безвременья девяностых, которые один лишь Андрей Немзер называет «замечательным десятилетием».

Марине Палей было не легче. Она дебютировала на рубеже восьмидесятых и девяностых в двух самых популярных и самых либеральных тогда журналах страны – в «Знамени» («Евгеша и Аннушка») и «Новом мире» («Кабирия с Обводного канала»).

Но что означало, публиковаться в «Новом мире», «Знамени», «Дружбе народов» и «Октябре» того времени? Толстые журналы печатали Солженицына, Набокова, Газданова, Осоргина, Булгакова, Платонова, Сашу Соколова, Розанова, Бердяева, Карсавина, Гершензона. А еще сомнительных, но популярных тогда Попова, Явлинского, Пияшеву.

Начинающему литератору прославиться на таком фоне почти невозможно. Но Палей проснулась знаменитой, а ее «Кабирия» вошла в историю русской литературы.

Пересказывать «Кабирию», как и все прочие произведения Палей, бессмысленно. Потому что сила Палей не в сюжете, не в героях, и даже не в стиле (хотя стилист она всеми признанный), а в какой-то невероятной жизненной энергии, которой она насыщает текст.

Как будто переливает в него собственную кровь и собственную желчь. Палей не скучный холодный «стилист», она полемист, боец, – страстный, увлекающийся, азартный.

Через несколько лет она эмигрировала. Не в гостеприимную для русских и евреев Германию, не в Израиль, не в Америку, не в Париж. Русский писатель уехал в одну из самых нерусских и нелитературных стран Европы – в Королевство Нидерланды.

Всегда и во всем – против течения.

В Европе Палей назвали «принцессой стиля» и перевели на полтора десятка языков. В России ее продолжали печатать «Знамя» и «Новый мир», «Вагриус» и «Лимбус-Пресс». Ее книги и сейчас штудируют студенты, а филологи защищают диссертации по творчеству Марины Палей.

Но с какого-то времени ее успехи стали тускнеть. Почему «Клеменс», один из лучших ее романов, напечатала скромная питерская «Нева», а не родной «Новый мир»? Почему «Ланч» появился в Саратове («Волга», 2000, № 4), а «Жора Жирняго» – в Екатеринбурге («Урал», 2007, № 2)? Несколько лет ее книги не выходили в российских издательствах. В чем же провинилась русская «принцесса стиля»?

Страна «эр» и великий жор

Читателю Марины Палей прежде всего бросается в глаза ее бешеная русофобия. Собственно говоря, умеренная русофобия у нас – признак хорошего тона. Мы любим говорить об Отечестве гадости. Русские писатели от Герцена д
о наших дней в этом занятии весьма преуспели.

Впрочем, просвещенные европейцы подчас относятся к родным фьордам и польдерам, лондонам и парижам довольно-таки дурно:

«Мне отвратительна Ирландия и ирландцы» (Джеймс Джойс).

«Добрая старая Англия, да поразит тебя сифилис, старая сука» (Ричард Олдингтон).

«Я ненавижу родину, как она ненавидит меня» (Ганс Христиан Андерсен).

В конце восьмидесятых «Кабирию» и «День тополиного пуха» числили по разряду «чернухи». Чернуха была в моде. Но Марина Палей литературной модой как раз не интересовалась. Она не зарабатывала деньги на смачных описаниях помоек и бомжей. Ее цели не меркантильны.

Для Палей ненависть к «стране эр» – источник вдохновения и важнейшая тема творчества. Ее темперамент и художественный дар превращают эту ненависть в творческую силу. «Добренькую» или хотя бы снисходительную Марину Палей я не могу представить. Она безжалостна, беспощадна, бескомпромиссна.

Россия для Палей – «скотомогильник», «ханство-мандаринство», «Карфаген лжи», который, вспомним Катона Старшего, должен быть разрушен.

Палей объясняет свою русофобию логично и просто: «Моё… существо отторгает чужеродную сущность – я оказываю, как могу, иммунное сопротивление» .

Сопротивление, правда, не собственно стране, а господствующему в ней свинству. Но свинство в «стране эр» имманентно и субстанционально, то есть свинство изначально лежит в основе всего сущего от Бреста до Камчатки, а для борьбы с ним все (художественные) средства хороши.

Палей – воин, или, как она сама себя называет, «стойкий оловянный солдатик русской литературы». Своим долгом она считает борьбу против несправедливости, лжи, хамства и свинства, воплощенных именно в русском хамстве, русском свинстве. Свой долг исполняет честно.

Против социального зла легче сражаться, когда оно не прячется за абстрактные риторические конструкции, а персонифицируется. Например, «Саддам Хусейн», или «Слободан Милошевич». Имеет ли это воплощение зла сходство с прототипом – неважно. Убьем Саддама, сгноим в тюрьме Милошевича – и наступит царство истины, оно же торжество справедливости.

Отсюда и возникает гротескная фигура Жоры, воплощения всего русского зла.

Страдающий булимией (метафора стяжательства) Жора Жирняго – не только злая карикатура на известную писательницу-телеведущую, но и социальный тип – успешный столичный интеллигент, продавшийся и продающийся с потрохами всем, кто готов оплатить услуги: государству, гламурному журналу, телекомпании. Так испокон веков поступали и все его предки.

– А знаешь, Гедоня… Да я за модный пиджак, за возможность носить добротные ботинки, за право жрать каждый день осетрину или вот эту вот семгу – я ведь не то что любой тебе роман наваляю, я ведь и убить способен…

– Да я то же самое за горсть орехов сделаю.

Палей вершит скорый и, как ей представляется, справедливый суд: не успевает произнести приговор, как из-под ног осужденного вылетает табуретка.

А я вот не согласен с этим трибуналом, где обвиняемый лишен не только адвоката, но и последнего слова. Если автора романов из жизни самураев М. Ахно не жалко, то уж за покойного Маяковского, которого автор удостоил слова из пяти букв, надо бы вступиться. Да еще за многих. В особенности же не за интеллигентов (они не дадут себя в обиду), а за бесписьменный народ, которому автор «Хутора» и «Клеменс» ставит в вину даже его бедность.

Но Палей не судья, а воин, ей разбираться некогда, враги кругом, успевай только перезаряжать винтовку.

Оценка «ноль»

Сергей Боровиков, которого Марина Палей считает своим лучшим критиком, как-то написал:

«По-моему, Палей экзистенциальна, как никто в современной русской прозе, экзистенциальна в квадрате» .

Марина Палей с ним согласилась, посчитав достойной компанию Хайдеггера и Ясперса.

Здесь не о чем спорить, все так и есть. Экзистенциальное одиночество, экзистенциальный ужас – ключевые понятия ее художественного мира. Ужас существования не рассеивается даже к западу от белорусско-польской границы.

Марина Палей ценит з

Глиняный пулемет

24 августа 2008, 12:22 Фото: pelevin.nov.ru Текст: Сергей Беляков   Версия для печати  • В закладки  • Постоянная ссылка  • Вставить в блог   •

Виктор Пелевин, как и наш герой прошлой недели Алексей Иванов, в молодости был фантастом. Несколько лет назад говорили: поэт – Пушкин, миллиардер – Билл Гейтс, напиток – кока-кола, современный русский писатель – Виктор Пелевин.

Если я и утрирую, то самую малость. В девяностые он был первым и единственным культовым писателем. Маринина, Доценко и Бушков не в счет, мы говорим о литературе, не о заменителях.

Хороший писатель?

«По Москве гуляли даже фальшивые Пелевины, новые «дети лейтенанта Шмидта», охмуряли девушек: «Позвольте представиться: Виктор Пелевин» В начале девяностых Пелевина охотно печатали в толстых журналах, и читатели покупали вышедшие уже из моды «толстяки», покупали ради Пелевина.

Апрельский и майский номера «Знамени» за 1996 год с романом «Чапаев и Пустота» читатели разбирали, как мороженое в жаркий день. Кажется, это был последний в нашей истории случай ажиотажного спроса на литературный журнал.

По Москве гуляли даже фальшивые Пелевины, новые «дети лейтенанта Шмидта», охмуряли девушек: «Позвольте представиться: Виктор Пелевин».

Пелевина начали переводить на иностранные языки, он стал ведущим автором респектабельного издательства «Вагриус», позднее его переманит к себе более денежное «Эксмо».

Но в начале нового века королю девяностых пришлось потесниться. Костры «Идущих вместе» вознесли до небес тиражи копрофага Владимира Сорокина. Интеллигенция «подсела» на Б. Акунина. Изрядный кусок рынка завоевала Людмила Улицкая. Модным автором стал Евгений Гришковец, еще недавно безвестный провинциальный мим.

«Проект «Пелевин» кончился», – констатировала другой персонаж цикла «Писатель недели» Ольга Славникова несколько лет назад. В чём-то Славникова права: Пелевин уже не тот.

В сиянии чужой славы автор «Чапаева и Пустоты» как-то потускнел, но не исчез вовсе, не растворился. Каждая новая книга Пелевина по-прежнему становится бестселлером, одно за другим выходят его двух-трех-четырехтомные собрания сочинений.

Пелевина издают даже больше, чем в девяностые: первый тираж «Generation П» (1999 год) составил всего-то 35 000, первый тираж «Ампир В» (2006 год) – 150 100. Жив курилка!

Хороший писатель, который плохо пишет

Обложка романа Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота»

Конечно, постоянным читателям Бушкова или Донцовой Пелевин покажется Джойсом, но остальных-то не обманешь.

Сюжет Пелевин сочиняет с натугой, действие буксует, эпизоды затягиваются. Получается неувлекательно и неизобретательно. Даже короткие рассказы Пелевина нередко скучны, тягомотны, неряшливо отделаны. Композиция расползается по швам, что в ранних рассказах, что в поздних романах.

Лирический герой Пелевина кочует из романа в роман, практически не развиваясь. Меняются только имена и профессии.

Рама, начальник гламура и дискурса из «Ампир В» – это реинкарнация банкира Степы («ДПП (НН)», который, в свою очередь, наследует Вавилену Татарскому («Generation П»), Петьке Пустоте («Чапаев и Пустота») и даже Омону Кривомазову («Омон Ра»).

Прочие герои многонаселенных романов Пелевина и вовсе не запоминаются. Захлопнув книгу, еще помнишь трех-четырех, потом и они улетучатся из памяти.

Немногие исключения лишь подтверждает правило: Чапаев, Анка и Котовский – мифологические персонажи, закрепившиеся в массовом сознании задолго до Пелевина.

Иронизировать над стилем Пелевина не хочется, стоит ли повторять трюизмы? Когда-то редакторы «Знамени» и «Нового мира» исправляли за ним стилистические ошибки, но с конца девяностых романы Пелевина выходят в

А был ли мальчик?

4 сентября 2008, 09:08 Фото: shargunov.com   Версия для печати  • В закладки  • Постоянная ссылка  • Вставить в блог   •

Героями летних выпусков «Писателя недели» были Людмила Улицкая, Ольга Славникова , Александр Проханов , Алексей Иванов , Виктор Пелевин , Марина Палей . Все – люди известные и не очень молодые. Настало время поговорить о молодых да ранних.

Сергею Шаргунову едва исполнилось 22 года, когда дружественные писатели и литературные критики произвели его в классики. В 27 его разжаловали.

Новый Маяковский явился!

«Нормальная средненькая повесть, каких немало в редакционном портфеле не только столичных, но и провинциальных журналов» В начале нулевых литературная общественность встретила появление Шаргунова восторженно.

Владимир Бондаренко сравнил Сергея Шаргунова с Владимиром Маяковским. Захар Прилепин назвал его манифест «Ура!» «классической вещью». Но дальше всех пошла юная Валерия Пустовая. Ссылаясь то на Освальда Шпенглера, то на Татьяну Толстую, она объявила Шаргунова «былинным богатырем», первым вестником новорожденной (?!) русской культуры!.

Его повесть «Малыш наказан» получила премию «Дебют». Шаргунов стал постоянным автором «Нового мира», опубликовался в «Арионе», «Континенте» и даже в академических «Вопросах литературы».

Разговор о творчестве Сергея Шаргунова никогда не ограничивается собственно литературой. Что поделаешь, этот писатель занял прочное положение как раз не в литературной, а в окололитературной жизни. Шаргунов куда интересней собственной прозы.

Писатель, критик, журналист и, наконец, политический деятель, остановленный в одном шаге от Государственной думы. Даже созданное при «Справедливой России» молодежное движение назвали в честь самого известного произведения Шаргунова – «Ура!».

По темпераменту Шаргунов – комсомольский вожак. Правда, вожак, кажется, заблудился или остановился на распутье.

Не каждый способен одновременно публиковаться в «Новой газете» и «Дне литературы» и – совсем уж фантасмагорично – в «Новом мире» и «Молодой гвардии». Да-да, том самом журнале, в сравнении с которым даже «Наш современник» предстает оплотом западничества, сионизма и гнилого либерализма.

И все-таки право на несколько строчек в будущей литературной энциклопедии Шаргунов завоевал.

Первым провозгласил закат российского постмодернизма и пришествие «нового реализма» и даже написал его манифест «Отрицание траура», опубликованный не где-нибудь, а в респектабельном «Новом мире» (2001, № 12).

«Я повторяю заклинание: новый реализм! В прозу юных возвращаются ритмичность, ясность, лаконичность. Альтернатива постмодернизму. Явь не будет замутнена, сгинет саранча, по-новому задышит дух прежней традиционной литературы».

С тех пор ни одна статья о новом реализме и современной молодежной литературе не обходится без ссылок на Шаргунова. Имя Шаргунова превратилось в некий бренд. Мы говорим «новый реализм», подразумеваем «Шаргунов и К», мы говорим «Шаргунов и К», подразумеваем «новый реализм».

Дело мавра